Неточные совпадения
Ты познаешь верных
своих подданных, которые вдали от тебя не тебя
любят, но
любят отечество; которые готовы всегда на твое поражение, если оно отметит порабощение человека.
— Дело в следующем анекдоте из прошедших веков, ибо я в необходимости рассказать анекдот из прошедших веков. В наше время, в нашем
отечестве, которое, надеюсь, вы
любите одинаково со мной, господа, ибо я, с
своей стороны, готов излить из себя даже всю кровь мою…
— Дослушайте, пожалуйста, и дайте договорить, а там уж и делайте ваши замечания, — произнес он досадливым голосом и продолжал прежнюю
свою речь: — иначе и не разумел, но… (и Марфин при этом поднял
свой указательный палец) все-таки желательно, чтоб в России не было ни масонов, ни энциклопедистов, а были бы только истинно-русские люди, истинно-православные,
любили бы
свое отечество и оставались бы верноподданными.
— К вопросу, господа! — сказал я, — Вопрос заключается в следующем: вследствие неудач, испытанных Францией во время последней войны, Бисмарк отнял у последней Эльзас и Лотарингию и присоединил их к Германии. Имеет ли он право требовать, чтобы жители присоединенных провинций считали Германию
своим отечеством и
любили это новое
отечество точно так, как бы оно было для них старым
отечеством?
— Так что, например, болгары, сербы… при настоящем положении границ Турецкой империи… должны считать Турецкую империю
своим отечеством и должна
любить ее?
Как они смеялись над ним! Как весело провели они эти полчаса, в продолжение которых Тейтч, на ломаном немецком языке, объяснял, как сладко
любить отечество и как сильна может быть эта любовь! И что всего замечательнее: они смеялись во имя той же самой"любви к
отечеству", именем которой и Тейтч посылал им в лицо
свои укоры!
— Нет, не был! Со всеми с ними дружен был, а тут как-то перед самым их заговором, на счастье
свое, перессорился с ними! Когда государю подали список всех этих злодеев, первое слово его было: «А Коптин — тут, в числе их?» — «Нет», — говорят. — «Ну, говорит, слава богу!»
Любил, знаешь, его, дорожил им. Вскоре после того в флигель-адъютанты было предложено ему — отказался: «Я, говорит, желаю служить
отечеству, а не на паркете!» Его и послали на Кавказ: на, служи там
отечеству!
Но не забудем, что ежели, с одной стороны,
отечество простирает над нами благодоющую руку
свою, то, с другой стороны, оно делает это не беспошлинно, но под условием, чтоб мы повиновались начальству и
любили оное.
«Человек
любит себя (
свою животную жизнь),
любит семью,
любит даже
отечество. Отчего же бы ему не полюбить и человечество? Так бы это хорошо было. Кстати же это самое проповедует и христианство». Так думают проповедники позитивного, коммунистического, социалистического братства. Действительно это бы было очень хорошо, но никак этого не может быть, потому что любовь, основанная на личном и общественном жизнепонимании, дальше любви к государству идти не может.
Оно бы, глядя на одних
своих, пожалуй бы и я был склонен заключить, как Кордай д'Армон, но, имея пред очами сих самых поляков, у которых всякая дальняя сосна
своему бору шумит, да раскольников, коих все обиды и пригнетения не отучают
любить Русь, поневоле должен ей противоречить и думать, что есть еще у людей любовь к
своему отечеству!
— Вот так-то, сударь мой, и наука, преподаваемая французами детям русских бояр, она, как вакса, съест всю доброту и крепость души русского человека: он не будет знать ни Бога, ни святой православной Руси, не будет иметь чистой любви к царю и
отечеству, не станет
любить и уважать
своих родителей, не будет годен ни на что и никуда… точно так же, как стали негодны мои сапоги.
Юрий стал рассказывать, как он
любил ее, не зная, кто она, как несчастный случай открыл ему, что его незнакомка — дочь боярина Кручины; как он, потеряв всю надежду быть ее супругом и связанный присягою, которая препятствовала ему восстать противу врагов
отечества, решился отказаться от света; как произнес обет иночества и, повинуясь воле
своего наставника, Авраамия Палицына, отправился из Троицкой лавры сражаться под стенами Москвы за веру православную; наконец, каким образом он попал в село Кудиново и для чего должен был назвать ее
своей супругою.
— Да предыдет пред тобою ангел господень и да сопутствует тебе благословение старика, который… всевышний! да простит ему сие прегрешение…
любит свою земную родину почти так же, как должны бы мы все
любить одно небесное
отечество наше!
— Боярин! — сказал Образцов. — Когда мы не согласны меж собою, то пусть решит весь Нижний Новгород, кто из всех нас
любит более
свое отечество.
Но, — продолжал он, идя далее чрез залу, — пришлец в мое
отечество, будь он хоть индеец и
люби Россию, пригревшую его, питающую его
своею грудью, служи ей благородно, по разуму и совести — не презирай хоть ее, — и я всегда признаю в нем
своего собрата.
Как не сказать при этом случае: высокое самоотвержение, достойное римлянина! — выражение, которым
любил щеголять сам Бирон, когда жертвовали выгодами
своего отечества личной пользе его.
Иван Иванович. Так-с… Беру, сын мой! Merci… От чужого не возьму, но от сына
своего всегда возьму… Возьму и возрадуюсь… Не
люблю, деточки, чужих финансов. И, боже мой, как не
люблю! Честен, дети! Честен ваш отец! B жизнь мою ни разу не грабил ни
отечества, ни пенатов! А стоило только чуточку руку кое-куда запустить, и был бы богат и славен!
Но скажи мне, что ты меня
любишь, поклянись, что не отдашь сердца
своего и руки никому кроме меня, и я преступлю волю матери, буду глух к зову моего
отечества, моих братий и останусь здесь, счастливый надеждой, что ты увенчаешь когда-нибудь мою любовь у алтаря Господня.
— Что можно сказать? Мне кажется, на ваш вопрос отвечать очень легко: вероятно, этот гражданин более ненавидит врагов
своего отечества, чем
любит свой собственный дом. Вот если б московские жители выбежали навстречу к нашим войскам, осыпали их рукоплесканиями, приняли с отверстыми объятиями, и вы спросили бы русских: какое имя можно дать подобным гражданам?.. то, без сомнения, им отвечать было бы гораздо затруднительнее.
И вот я
люблю своего ребенка,
свою жену,
свое отечество, т. е. желаю блага
своему ребенку, жене,
отечеству больше, чем другим детям, женам и
отечествам.
Никогда не бывает и не может быть, чтобы я
любил только
своего ребенка, или жену, или только
отечество.
— Я призвала тебя и одарила богато, чтобы посоветоваться, как отвратить общую напасть, грозящую всему Новгороду, а ты, пробудив во мне заснувшую было ненависть к мучительнице-тиранке — Москве, заставляешь еще каяться за то, что я
люблю отечество свое и не меняю его перед гонителем сына моего, меня самой, моей родины! Нет. Марфа не укротится, не посрамит себя!
— Я призвала тебя и одарила богато, чтобы посоветоваться, как отвратить общую напасть, грозящую всему Новгороду, а ты, пробудив во мне заснувшую было ненависть к мучительнице-тиранке — Москве, заставляешь еще каяться за то, что я
люблю отечество свое и не меняю его на гонителя сына моего, меня самой, моей родины! Нет, Марфа не укротится, не посрамит себя!
Люби отечество свое,
люби!
— Кушаете? Ну и прекрасно, — сказал он. — А я вот притащил бутылочку старого венгерского. Еще мой покойный фатер воспитывал его лет двадцать в
своем собственном имении… У нас под Гайсином собственное имение было… Вы не думайте, пожалуйста: мы, Бергеры, прямые потомки тевтонских рыцарей. Собственно, у меня есть даже права на баронский титул, но… к чему?.. Дворянские гербы
любят позолоту, а на нашем она давно стерлась. Милости прошу, господа защитники престола и
отечества!
Она, требуя от одних непрекословного повиновения, другим предписала в закон не только человеколюбие, но и самую приветливость, самую ласковую учтивость; изъявляя, можно сказать, нежное попечение о благосостоянии простого воина, хотела, чтобы он знал важность сана
своего в Империи и,
любя его,
любил отечество.
Кто благоговел пред Монархинею среди Ее пышной столицы и блестящих монументов славного царствования, тот
любил и восхвалял Просветительницу
отечества, видя и слыша в стенах мирной хижины юного ученика градской школы, окруженного внимающим ему семейством и с благородною гордостию толкующего
своим родителям некоторые простые, но любопытные истины, сведанные им в тот день от
своего учителя.
Уже давно первые Европейские Державы славятся такими Офицерами, которые служат единственно из благородного честолюбия,
любят победу, а не кровопролитие; повелевают, а не тиранствуют; храбры в огне сражения и приятны в обществе; полезны
отечеству шпагою, но могут быть ему полезны и умом
своим.
Оно бы, глядючи на одних
своих, пожалуй, и я заключить сие склонен; но имея перед очами сих самых поляков, у которых всякая дальняя сосна
своему бору шумит, да раскольников, коих все обиды и пригнетения не отучают
любить Руси, подумаешь, что есть еще и любовь к
отечеству своему.
Он
любил супругу и детей
своих, но с радостию предал бы нас в жертву
отечеству.
Сотрудники так и валят ко мне валом и, ведь что удивительно, предлагают
свои статьи безвозмездно. Пробовал их посылать в редакцию «Сын
Отечества»: пойдите, говорю, туда; там
любят безвозмездные статьи, так ведь не идут. Нет, говорят, Касьян Иваныч, мы уж к вам, потому у вас угощение и все эдакое.
Неужели и он, в конце пятидесятых годов, когда из подростка-барчонка превратился в студента, надел треуголку и воткнул в портупею шпагу,
любил этот город, этот университет, увлекался верой в"возрождение"
своего отечества, ходил на сходки, бывавшие в палисаднике позади здания старого университета?
«Обожаемый друг души моей», писал он. «Ничто кроме чести не могло бы удержать меня от возвращения в деревню. Но теперь, перед открытием кампании, я бы счел себя бесчестным не только перед всеми товарищами, но и перед самим собою, ежели бы я предпочел
свое счастие
своему долгу и любви к
отечеству. Но — это последняя разлука. Верь, что тотчас после войны, ежели я буду жив и всё
любим тобою, я брошу всё и прилечу к тебе, чтобы прижать тебя уже навсегда к моей пламенной груди».